Баве Назе: Предсмертный Танец

автор RIATAZA
935 Просмотры

Баве Назе

Пока ягненку не исполнился год, в жизни ее матери не было никаких изменений. Но по мере того, как наступала весна, она почувствовала, как ее вымя наполняется влагой. При этом капли крови начинают проникать в ее сердце и текут по венам. Раньше, когда она прикасалась к матери, она чувствовала некое волнение, и ее тело дрожало от радости. Теперь же ее глаза блуждали.

Мать обращала свой взор на дитё, от которой ее сердце забивалось быстрее. Она знала, что эта весна — время ее дочери и рано или поздно она найдет своего любимого. Мать, вопреки обычаю горцев, отпустила пленницу из глубины своего сердца и краешком глаза следила за ней. Она смотрит на дочь, пытаясь сказать: «Несчастная! Чему ты радуешься?.. Мгновенное счастье сравнимо многомесячной горечи».

Конечно, мать по опыту знала что будет после такой встречи. Но она забывала о болезненных потугах и без задних мыслей смотрела на будущую самку. Но когда волны потуг вновь обрушились на нее дождем, она тысячу раз проклинала и говорила: «Это будет в последний раз». Но она обманывала себя, и «последний раз» не наступал.

И с приходом каждого весеннего дня, природа делала свое дело, оживляя жизнь и заявляя о своих правах. Казалось, что дитя архара больше не может сдерживать себя. Как горянка ночью убегает из дома и идет на встречу с возлюбленным, который должен похитить ее, так она в тайне от матери бежит к вершинам гор. Перед зарей она встретилась с существом, которого искала. Сердце ее колотилось, колени подкосились, и она была в таком состоянии, что не могла больше ходить. Еще немного и она готова броситься к нему. Но слыхано ли, чтобы  девушка сама шла к парню? Она не может так низко опуститься и так дешево отдаться ему в объятия. Это дыхание остановило ее на месте. Она подняла голову вверх и сделала глубокий, долгий вдох. «Жених» тоже набрал в ноздри воздуху и подался ухмылке «невесты». При этом она слегка растерялась… Приятная дрожь пробежала по ее телу и желание соединиться с ним стало сильнее. Незаметно для нее, ее хвост затрепетал, и она несколько раз женственно начала блеть.

Жених хорошо понял о чем она говорит: «Приходи и возьми меня, чего ты ждешь!» Словно в счастливом танце они пошли навстречу друг к другу, прыгая с одной скалы на другую… Оставалось всего несколько шагов, чтобы дотянуться друг до друга… и… вдруг раздался звук выстрелов, и его эхо распространился по всему ущелью. Самец дрогнул от страха и вернулся обратно. Но тело самки, не достигшее своего счастья рухнуло со скалы. Когда ее убийцы окружили ее тело, ее душа все еще держалась за ниточку жизни и не издала последний вздох. Она смотрела, застывшими в непонимании, глазами на окружающих. Казалось, она впервые видит таких существ. Их голоса тоже ей не понравились; очень противные голоса. Но когда кто-то приложил кинжал к ее горлу, она уже ничего не видела и ничего не слышала. Но взгляд ее был устремлен куда-то, казалось в самое милое и самое желанное…

Один из охотников сумел прочитать весь смысл ее взгляда и с упреком высказался:

— Нет ничего хуже убийства и смерти!

— Видимо ты никогда не избавишься от своей европейскости. Хочешь, чтобы пешмерга никогда не наслаждались вкусом мяса?

Другой охотник добавил не без ехидства:

— Я забыл, что вы являетесь членом «Ассоциации защиты животных». Почему европейцы нас не жалеют, а животных жалеют?

Самый старший охотник по возрасту с укором посмотрел на говорившего и хотел было ответить ему: «Что ты пристал к европейцу? Ему не до твоих шуток». А чтобы между товарищами не возникли какие-либо трения – он спросил:

— Я знаю, Ахмедо, твой язык длиннее твоего роста, ну-ка скажи мне, почему с нашим приходом этот несчастный ягненок не двинулся с места?

— Действительно, дядя Мухаммед, почему он остался недвижимым? Помню, как-то летом мы преследовали одну такую же, так она словно съела петушиную ногу, переходя с места на место, мы так и не смогли найти возможность убить ее.

Дядя Мухаммед сказал:

— Видишь брат, правду говорят, что не всякий с ружьем является охотником… — Затем сменил тему. — Кроме шуток… Насколько я знаю, самка архара, в ожидании самца, обращает свой взор на утреннюю звезду. И когда увидит его, она теряется. В это мгновение окружающая среда не имеет для нее никакого значения. Мы именно в этот момент ее поймали.

— Нет. Мы его убили, — прервал слово старого охотника человек по прозвищу европеец.

Ахмедо снова не сдержался и ухмыльнулся ему в лицо:

— Ну и что? Да, мы его убили…

Дядя Мухаммед с упреком посмотрел на Ахмеда, затем повернулся к европейцу и сказал:

— Сейда, не слушай ты этого безумца. — А чтобы сразу предотвратить дальнейшую риторику, он обратился к другим пешмерга: — Что разинули рты и слушаете пустые слова? Разве вы не видите — черные тучи надвигаются на нас? Лучше срежьте ветку, чтобы мы могли поднять этого ягненка…

После этих слов пешмерга уже не теряли времени; взяли веревку, обвязали тушу, срезали ветку дерева со ствола, просунули через веревку, навалили на себя и ушли с этого места. Европеец тоже последовал за ними с разбитым и печальным сердцем.

Само по себе, в тот вечер, когда ягненок блуждал по скалам, небольшой отряд пешмерга рыскал в тех местах в поисках архаров. Дядя Мухаммед возглавлял эту группу. Он был старшим в отряде и этим заслужил право ведущего охотника. Вообще, в силу своего возраста и опыта работы он занимал особое место среди пешмерга. В большинстве случаев, когда они собирались на охоту, право выбора «охотников» оставался за ним. Потому что желающих пешмерга выйти на охоту, было очень много. Чтобы не огорчать кого-либо — дядя Мухаммед поочереди забирал их с собой. Но на этот раз, вопреки своему обыкновению, он выбрал и европейца, чтобы тот немного развеялся, а заодно и расширил свой кругозор. Тем более, что неделю назад погиб один из командиров, Сабри, которого европеец очень любил и уважал.

Он очень горевал и не мог найти себе места. После этой трагедии он изменился во всех отношениях. В таком состоянии европеец не с энтузиазмом отнесся к выбору дяди Мухаммеда, но, тем не менее не отказался.

Ахмед тоже был среди охотников, дядя Мухаммед отвел его в сторону и сказал ему:

— Я знаю, что ты не дружишь со своим языком, но если ты будешь приставать к европейцу – лучше возвращайся. Не создавай мне головные боли…

Ахмедо был одним из тех пешмерга, которые ненавидели «европейцев», и когда речь шла о них, он повторял свои слова:

— Я не понимаю, почему мы разрешаем этим беглецам бежать в Европу? Они убегают, а мы потом должны их уважать. Почему мы должны уважать трусов? Обратите внимание на это постыдство, убегают с поля боя, а там спекулируют нашими именами.

О курдах, бежавшие в Европу, Ахмедо мог говорить бесконечно. Запас его слов по этому поводу было предостаточно, но все они были направлены на осмеяние. А однажды к пешмерга на несколько дней приехал один курдский журналист, проживающий в Европе, чтобы взять у них интервью и сделать несколько снимков. Увидев его, Ахмедо неоднозначно спросил его:

— Дорогой, сколько дней ты пробудешь у нас?

Журналист ответил без задних мыслей:

— Через несколько дней мне нужно будет вернуться… Ведь газета ждет моих новостей…

— А народ?

Журналист не понял и спросил:

— Какой народ?

Ахмедо был на причинах и вопрос журналиста дал ему повод, чтобы излить свой гнев и выплеснуть все, что он затаил в себе:

— Сейда, ты еще спрашиваешь, какой народ? Сколько у нас народов?

— Извините, вы меня неправильно поняли.

Ахмед не собирался уступить:

— Да я все прекрасно понял. Вы стали европейцами и, также как и они, иногда нас жалеете и приходите к нам в гости… Завтра вы вернетесь и с гордостью скажете: «Я был с пешмерга». Не упустите шанса показать этим европейцам снятые с нами  фотографии и скажете: «Смотрите, какое-то время я тоже был пешмерга». Стыдно, сейда! Неужели вам нисколько не стыдно!?

Тут, сидевшие с ними пешмерга, не дали ему дальше изливать свою горечь, отвели его от гостя и извинились перед журналистом. Журналист хотел сказать: «Братья! Не одной войной мы ограничены, а наша работа в Европе ничуть не легче, чем тут». Но уход Ахмедо оставил эту философию бессмысленной.

Друзья Ахмедо знали о его нездоровом отношении против европейских курдов. Все это они относили к зависти. Говорили: «Он тоже хочет идти, но гордыня и высокомерие не отпускаю его…» Но не все с этим соглашались. Другие обяссняли это по-своему: «С тех пор как отца и брата убили баасисты, он обиделся на весь мир. А в его представлении; тот кто не воюет — предатель…»

На самом деле, после убийства отца и брата Ахмедо его сердце очерствело, а слова были отравлены. И когда Фархад приехал к пешмерге из Европы, Ахмедо первым долгом всю свою горечь излил на него:

— Что, европеец, ты тоже приехал пофотографироваться с нами в одежде пешмерга и потом похвастаться перед девчонками?

Фархад почувствовал иронию Ахмедо, но ответил искренне.

— Брат, я пришел на совсем…

Ахмедо посмотрел на него изумленными и недоверчивыми взглядом и сказал себе: «Европеец, время покажет…»

С этого дня прозвище «европеец» закрепился к Фарахду среди пешмерга. Несмотря на насмешки и недоверие Ахмедо к Фархаду, он действительно приехал из Европы навсегда. Его собственное намерение и возвращение в деревню родилось после того, как на вершине горы второй раз зажегся огонь революции. В то время он еще не закончил учебу на факультете журналистики, но его желание поехать на родину росло, и он услышал слова одного своего товарища по работе: «Ты знаешь, сегодня я очень сильно посочувствовал одному курду. Положим я испокон веков рабочий, а он? Говорят, что он был очень авторитетен среди пешмерга. У него даже своя охрана была. И даже когда он шел в туалет, рядом с ним стояли четыре человека, а один даже с водой в кувшине стоял в его ожидании… А что сейчас?! Приехал сюда и вместе с нами убирает дерьмо европейцев!»

Фархад призадумался: «Разве этот человек не понимал, что четыре человека жертвуют собой ради него? Ну, коли так, значит так оно и нужно. Тогда почему он променял свою столь почетную жизнь на эту позорную?» И он спросил об этом у своего друга:

— В чем причина его побега?

— Он сказал, — ответил тот, — что ему лучше кому-то услужить, чем участвовать в братоубийственной войне.

Подобные оправдания Фархад не впервые слышал от людей, покидающих родину. Однако он не верил их словам. В лицо он им не говорил, но себе признавался: «Это всего лишь причина, чтобы бежать от войны». Но Фархад прекрасно понимал, что пока находится в Европе, он не сможет упрекать беглецов. Вероятно, из-за этого он решил вскоре вернуться на родину и обосноваться среди пешмерга. Этим решением он сказал себе: «Если путь к бегству от родины открыт, то путь назад также должен быть открыт…»

И он вернулся. К нему примкнули еще несколько человек, которые также захотели вернуться на родину. Когда они достигли озера, дальше их сопровождал  пешмерга по имени Сабри. Пока Фархад шел, в нем зародилась уверенность, что он никогда не чувствовал ничего подобного; после стольких лет эммиграции он впервые шел по освобожденной земле своей родины. Он чувствовал себя на тверди, от чего  спина стала прямее и гордее, что он в полной безопасности в окружении своих людей и гор. Всё вокруг говорило ему: «Мы с тобой, иди этой дорогой». И пошел он уверенно, со своими сопровождающим и друзьями…

С первой же встречи Сабри оставил приятное впечатление на Фархада. Он шел легко, говорил с приятной улыбкой и шутил. Тем самым он вселял уверенность в сердца новичков-революционеров. Да к тому же путь был долгий и нужно было, чтобы новобранцы не почувствовали особую усталость. Он знал по опыту, что глаза новичков полны страха, а их неопытность не могут устоять перед гористой походкой. Каждый, кто подружился с Сабри, в душе благодарил его за руководство. Кому из новобранцев не нравится человек, который научил их делать первый шаг среди пешмерга?!

Видимо расположение к командиру и тайна дуновения свободы опьянили Фархада. В пути, найдя повод, он отделился от друзей, разорвал в клочья свой европейский паспорт и выбросил. Таким образом он преградил дорогу назад и сказал себе: «Нет, никто не приезжает в гости к себе домой… Люди становятся гостями только в чужой стране…»

Если бы кто-нибудь увидел Фархада, когда он разорвал свой паспорт, то обязательно сказал бы ему: «Ого, как можно рубить сук, на котором сидишь!? Как бы там ни было, однажды ты пожалеешь и локоть свой будешь кусать…»

Странно, но как Фархад ни мучился и не страдал среди пешмерга, он ни разу не пожалел о своем приезде. Да, он знал, что положение пешмерга было очень плохим, и говорил себе: «Так и должно быть, потому что война с врагом — это не «веселье». Однако он не знал, что вся трагедия курдов исходит от самих же курдов. И с первых же дней его душу лизали языки братоубийственной пламени. Теперь Фархад понял, что сломить хребет невежеству не так-то просто…

По замыслу Фархада, он как журналист, должен был написать статью о действиях и героизме пешмерга. И конечно надо было для этого иногда с ними вместе ходить на боевые операции. Но, к несчастью Фархад, когда он достиг штаба, война между курдами уже достигла своего апогея. В этот момент братоубийственная война бушевала, как лесной пожар и языки пламени, что тут, что там, обжигали всех. «Мы должны идти и быть голосом доброй воли для наших бойцов», — говорил европеец Фархат. Но сейчас он чувствовал себя беспомощным, и никто не мог услышать его. Тут Ахмедо повернулся к нему лицом и сказал: «Я думаю, что ты подослан к нам. Если они тебе так дороги — иди к ним». Фархад хотел сказать ему: «Кто ты и кто они, разве мы все не сыновья одной матери?!» Но он сдержался и промолчал. И с каждым днем он все больше и больше смущался, он разочаровывался и терял всякую надежду. Затем он сказал себе: «И какова цена моему возвращению?» Такие мрачные мысли заставляли его по-другому смотреть на горькую действительность. Уже, глядя на пешмерга он говорил себе: «Словно овцы без пастуха, мы слепо идем навстречу своего рока! Или же…»

В голове у Фархада вопросы накапливались и разветвлялись в безответные дали. Но главный вопрос, который терзал его, это братоубийство и равнодушие со стороны курдов Европы. И по этому поводу он абсолютно соглашался с Ахмедо: «Он прав… В этом он абсолютно прав», когда вспоминал его возмущения: «Они недобросовестны, тысячами перебрались в Европу. И сейчас, когда уже обустроились, они тутже забывают о своем народе, о родине и беззаботно развлекаются. Как они могут быть такими равнодушными? Как они могут забыть своих братьев, которые находятся в такой опасности?!»

«Да, Ахмедо действительно имеет право говорить нам пакости», — сказал себе Фархад, вспомнив, как в лагерь привезли нескольких раненых пешмерга. Ранение одного из них было очень тяжелым, он лишился зрения. Тогда в лагере не было ни одного врача. Затем Ахмедо повернулся к Фархаду и сказал:

— Мы слышали, в Европе много врачей курдов. Это правда?

Фархад, с чувством вины за собой, ответил:

— Да, есть несколько…

Ахмед не стал сдерживаться и не дал ему закончить:

— Пусть Бог их покарает! Я имею в виду, что теперь они считают себя более курдами, чем кто-либо?! Наверное сейчас льют крокодилиные слезы по курдам и Курдистану, не так ли?

И это был первый случай, когда Ахмедо не противоречил Фархаду. Две вещи: братоубийственная война и пассивность курдов в Европе Фархаду приносили много боли. Поэтому он не находил себе места. Однако, как в Европе он не мог изменить ситуацию, так и здесь был бессилен повернуть дуло пешмерга в другую сторону. В самом деле, эта его бесполезность заставила его разочароваться в работе и возненавидеть себя. А когда пришло известие, что командир Сабри убит курдской винтовкой с той стороны, лопнуло терпение: «Есть ли кто-нибудь еще, кроме курдов, которые собственными руками разрушают свой дом, тушат свой очаг!» Он выкрикнул это, а затем медленно замер и упал на колени. Теперь он часами уходил в себя и держался подальше от людей. Его болезненное состояние больше всего привлекло внимание старого охотника, дядю Мухаммеда, поэтому выбрал его идти с ним на охоту. Фархад пошел с ним, но, после убийства ягненка архара, на обратном пути спрятался от них. Как только их разделило несколько сотен метров он, стремглав, побежал назад. Опомнился только тогда, когда дышать стало трудно. Остановися и осмотрелся; вокруг было пусто. Дальше шел уже бесцельно и хаотично. Шел, не зная куда и зачем. Но с каждым шагом он начинал бояться самого себя. Какая-то негативная сила внутри него заставляла его идти в никуда… Внезапно упали капли дождя. Это, в свою очередь, несколько отвлекло его от мысли, с которой он шел, и разбудило его. И в тот момент, когда пошел сильный дождь, Фархад почувствовал себя более свободным внутри и почувствовал, что все вокруг него принадлежит ему; дождь… земля… горы и он принадлежит самому себе. Этими волнами высокой мудрости он воскликнул: «Освобожденная, но бесхозяйственная земля…» Почему он сказал это, он даже не знал, и сам себе ответил: «Почему бесхозяйственная? Разве я не являюсь ее хозяйном?» Потом добавил: «Пусть не останутся на земле такие хозяева, как я!»

Но непрекращающийся дождь не позволял ему уходить в свои мрачные мыси, он искал глазами какое-либо укрытие в скале, чтобы защититься от дождя. Долго искать не пришлось, быстро бросился в первое попавшееся углубление и сел там. Он поднял голову, взгляд его сквозь дождь устремился на горную вершину. Тут же ему померешилось среди бликов ночной темноты силуэт замертво падающего ягненка… Ее взгляд… Да, взгляд, который смотрел с упреком, как остриё иглы проникал через весь его мозг… Сердце его зажалось от боли… он почувствовал одиночество и пустоту своего существования. От невыносимой боли комок упрека застрял в горле: «Почему так?» Он не понимал кому адресует свой упрек. Самому себе? Богу? Или же…» Он посмотрел на небо со слезами на глазах и сказал дрожащим голосом: «Мать, зачем ты меня родила…» Горькая слеза не дала ему закончить свою мысль. Фархад взял себя в руки, прижал колени в грудь и от души заплакал…

Дождь прекратился. После горьких слез Фархад глубоко вздохнул… Тяжело встал, сделал несколько шагов, но не знал куда. Он вспомнил причину, по которой  отделился от своих друзей, опять сердце сильно забилось… Было ясно; принятое решение — необратимо. Неожеданно он весь затрясся… Казалось бы части его тела самовольно предались хаотичным движениям, напоминающим то ли предсмертный танец, то ли сумасшествие. В беспорядочном движении он поговаривал: «Нет, я на своей родине, я делаю то, что хочу. Я сам по себе и я свободен…»

Вечером Фархад не вернулся в лагерь. Находившиеся с ним пешмерга сначала не заметили его отсутствия. Однако, когда поняли, что Фархада нет с ними, стали искать его. В конце концов, в отчаянии, надеясь, что он придет сам, они вернулись без него. Но когда наступила тьма, а он все не шел, пешмерга поняли, что он не случайно оторвался от них. Дежурный офицер отправил на его поиски группу пешмерга. Кроме дяди Мухаммеда, все они были те пешмерга, которые с ним вместе охотились, они-то его и искали; только под утро они набрели на бездыханное тело Фархада, там же нашли записку, которую он оставил на клочке бумаги: «Виноват только я…»

Ахмедо, как всегда, не промолчал, он громко сказал:

— Европеец поступил как истинный европеец. Вместо врага – себя убил!

Пешмерги с негодованием посмотрели на него. Но когда тело Фархада было предано земле, Ахмедо впервые, после убийства своего отца и брата, заплакал.

Автор: Баве Назе — известный курдский ученый и писатель

Related Posts