"Мечтой каждого курда с рождения и до самой его смерти -

является независимый Курдистан"

Масуд Барзани

 

СЕЙДА ШАМИЛ — Часть 2

СЕЙДА ШАМИЛ — Часть 2

Несколько незабываемых моих воспоминаний

о Шамиле Аскерове

(Из книги БАРИЕ БАЛА «Я и одинокий голубь», Ереван, 2014г.)

Часть вторая

Мы с Кяк Шамилем около 10 лет вместе проработали в Курдском Доме: организовывали вечера курдской поэзии, концерты и встречи с курдскими беженцами. За тот период, когда Гейдар Алиев был президентом, он дважды принял нас как представителей курдов Азербайджана и давал нам много разных поручений.

… Никогда не забуду один эпизод. Приближался Новруз, и мы не знали, где его отпраздновать. Когда мы обсуждали этот вопрос в Центре курдской культуры, каждый из присутствующих высказал свое мнение. Кяк Шамил вдруг поднялся со своего места и сказал:

— Мы проведем свой праздник в зале имени известного курда Ашыха Шамшира. И будь что будет! Мужчина однажды приходит в мир, однажды и уходит. Пусть где тонко, там и порвется. Мужественные поступки не умирают, они были и есть в каждой эпохе. Как говорили наши предки, «Бог предназначил для ножа шеи овец».

Мы все согласились с его предложением, и было решено, чтобы он переговорил об этом с руководством клуба.

Через два дня Кяк Шамил сказал нам, что вопрос решен, и нашей радости не было предела.

Руководство Центра курдской культуры «Ронаи» поручило мне и Гажару Шамилю (третьему сыну Шамиля) написать речь, которая должна была прозвучать на этом празднике.

Текст мы написали довольно быстро, и во время очередного собрания его обсудили и скорректировали. Кяк Шамилю поручили открыть празднование и кратко рассказать об истории Новруза, а я должен был зачитать тот доклад. Как было решено, мы так и сделали. Все прошло очень гладко, без каких-либо инцидентов. Со стороны государственных структур никакого недовольства высказано не было, одним словом, все прошло без препятствий. Наше мероприятие длилось 4-5 часов, и принять участие в нем приехало много курдов из всех четырех частей Красного Курдистана (Лачина, Кубатлы, Зангелана и Кельбаджара). Они с удовольствием подпевали на родном языке и танцевали народные танцы. Оказалось, что эти люди не забыли свои обычаи и традиции, и было видно, как они счастливы. Отмечу, что кроме курдов на празднике также присутствовали и люди других национальностей – азербайджанцы, талыши, таты…

Мы внесли в зал флаг Курдистана – красно-желто-зеленое полотнище, и был вывешен портрет Абдуллы Оджалана. Представители властей, которые также там присутствовали, ни словом не высказались против. Наше празднование очень гладко подошло к концу и завершилось с большим эмоциональным воодушевлением.

Через три дня туда, где я работал, пришли три незнакомца. Они подошли ко мне, представились и, показав свои удостоверения, попросили пойти с ними в министерство внутренних дел. С разрешения руководства отдела образования (моего начальства) я вышел с этими людьми, и скоро мы оказались в здании этого ведомства. Меня завели в небольшую комнату, и вот что там произошло.

Меня спросили о Гажаре Шамиле, на что я ответил, что не знаю, где он и кем он работает. Наступил вечер, и они, заперев меня в той комнате, ушли. Той же ночью ко мне привели Кяк Шамиля. Увидев меня, он очень рассердился и принялся ходить из угла в угол. Потом очень раздраженно и сердито сказал мне:

— Мне уже все ясно, Бари! Как говорится, «Бог есть, переживаний нет». Ни о чем не думай, все образуется. Если до утра нас не освободят, я пошлю весть всем курдам, которые живут в Баку, чтобы они пришли к резиденции президента и выразили свой протест.

  Я посмотрел на него и улыбнулся:

      — Кяк Шамил, ты ведь сам говорил: «Бог предназначил для ножа шеи овец». О каком страхе или переживаниях может идти речь?

Ближе к рассвету Кяк Шамиля увели, и два дня я провел в той комнате совершенно один. Утром третьего дня меня спешно отвели к министру внутренних дел Вагифу Новрузову, и между нами состоялся непростой разговор. Он спрашивал меня о курдской истории, и очень скоро мне стало ясно, какой ярый и опасный пантюркист занимает этот важный государственный пост. В конце он сказал мне вот что:

— Товарищ Балаев, мы вас в нашу страну не приглашали и красных яблок за вами не посылали, вы сами пришли. Раз так, тогда вы должны маршировать так, как мы хотим. А если  нет, то мы можем завтра же выгнать вас из Азербайджана и сделать так, чтобы твоя нога и таких, как ты,  никогда не ступала на нашу землю.

Было понятно, что это должностное лицо – откровенный сторонник той ядовитой политики, которую ведет против курдов турецкое государство. Я посмотрел на него, улыбнулся и спокойно, но в то же время твердо сказал ему:

— Товарищ министр, если бы я знал, что, покинув христианскую страну и приехав в мусульманскую, повстречаюсь с вами и нарвусь на такое отношение, то я бы не приехал сюда. Но вы не должны забывать о том, что кем бы ни был по национальности мусульманин, что-что, но место его погребения в мусульманской стране обязательно найдется. Я прибыл сюда, чтобы меня похоронили на нашей, мусульманской земле. Если вы выдворите меня отсюда, то мир не перевернется. Слава Богу, на свете мест много.

Он посмотрел на меня и с раздражением приказал присутствующим там двум полицейским отвезти меня домой. Потом протянул мне свою визитку, но я не взял, чем еще сильнее его разозлил. Полицейские доставили меня домой.

 На следующий день Кяк Шамил, Бахыш Гусейнов, Камил Гасанов и Ахмаде Гапо пришли ко мне на работу. Я подробно рассказал им обо всем, что произошло со мной в те дни. Кяк Шамил вздохнул и тихо сказал:

— Дорогой Бари, не переживай, Бог велик, и милость его безгранична. Как говорится в пословице, «отомстит еще Бог барану с кривыми рогами за безрогого барана». В один прекрасный день Бог и о нас вспомнит, и откроет перед нами ворота. Забудь обо всех этих трудностях. Мы еще возьмемся за руки и станцуем в день освобождения нашей родины. А что я скажу, если без всякой вины сидел в тюрьме 4 года?.. И еще хорошо, что только четыре года из пожизненного, которое мне хотели дать. У них против меня было только одно «обвинение», да и то их же руками и состряпанное.  Говорили: ты, мол, в народе ведешь курдскую пропаганду. Но во время суда надо мной об этом не было сказано ни слова!

Однажды следователь, знаете, что мне сказал? Сейчас со смеху упадете!.. Он зло-зло посмотрел на меня, положил на стол книгу Ахмаде Хани «Мам и Зин», которую я перевел на азербайджанский язык, ткнул в нее пальцем и сказал: «Ты говоришь, что ни в чем не виноват. А это что? Что может быть хуже этого? Ты перевел на азербайджанский книгу того человека, который ведет борьбу против политики советского государства, да еще распространяешь ее в народе! Что может быть больше этой вины?!» Я посмотрел на него, в моей голове все смешалось, и я не знаю как, но я вскочил, схватил стул, на котором сидел, и шарахнул его по башке… Я не помню, что произошло потом… Когда я очнулся, то уже лежал на койке в тюремной больнице, с перевязанными руками и ногами.

Перед глазами был плотный туман. Рядом стояли несколько врачей и шептались между собой. Было видно, что они чем-то недовольны, и только один из них, казалось, был настроен ко мне дружелюбно и незаметно для других подмигнул мне. Выходя из палаты, он обернулся и снова подмигнул. Как оказалось позже, именно он сообщил Ахмаде Гапо о моем положении. Когда через несколько дней меня перевели из больничной койки в тюремную камеру, однажды вечером один из дежурных сказал мне, что ко мне пришли несколько моих друзей и хотят меня повидать. Меня отвели в какое-то другое место, и там увидел Ахмаде Гапо и несколько азербайджанских писателей и поэтов, с которыми я дружил.

Я вошел и заметил, как при виде меня у них изменилось выражение лица. Они явно расстроились, а некоторые не смогли сдержаться и украдкой смахнули слезы. Удивительно, но когда я их увидел, мне стало легко на душе, и все случившееся перестало казаться каким-то важным и значительным. И я сказал про себя: «Все люди разные… Есть и плохие, и хорошие. Нельзя из-за какого-то одного человека считать плохой всю нацию…»

Кяк Шамил замолк, и мне не передать, как я был расстроен, слушая его рассказ. Потом осторожно спросил его:

      — А разве вам не было известно, Кяк Шамил, кто и за что вас посадил в тюрьму?

Он ответил мне, но не сразу. Грустно посмотрел мне в глаза и сказал:

      — Дорогой Бари, валла, твой вопрос как нельзя к месту. Я сам виноват в случившемся. Ну, раз зашел такой разговор, тогда твой дядя откроет тебе свое сердце. Отцы и деды говорили: «Есть много добрых дел, которые влекут за собой зло». Значимость и важность того или иного события измеряется временем, и на этой основе зиждется каждая истина.

И он начал свой рассказ о горьких и незабываемых давних событиях.

      Старший брат Гейдара Алиева академик Гасан Алиев (Гейдар Алиев в 1969-1982 гг. работал первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана) каждое лето, выходя в отпуск, звонил мне, чтобы я послал за ним машину и он приехал бы в Кельбаджар. Несколько дней он жил у меня, а после этого я провожал его в Истису, на минеральные источники.

В тот год он снова позвонил мне. А мне как раз нужно было съездить в Баку по делам отдела образования. Мы там с ним встретились и возвращались в Кельбаджар уже вместе. По пути мы оживленно беседовали, настроение у нас обоих было приподнятое, и я задал ему вот какой вопрос:

      — Как Гасан, прошу извинить меня, если я ошибаюсь, но ведь вы тоже по происхождению курд?

      Он посмотрел на меня, потом прикоснулся к моей руке и на чистом, ясном курманджи ответил:

      — Да, Шамил, мы по происхождению курды. Мы курды Сисианского района Армении. Наша деревня называлась Джомардли. В Нахичевань мы переехали потом. Но, валла, я позабыл, как называется наш род.

      Я почувствовал, что он не то что «позабыл», а просто не хочет называть свой род. Гасан Алиев продолжил:

      — Но я слышал, что много людей нашего рода живут в районах Сисиана, — и добавил: — Шамил, сейчас Гейдар руководитель Азербайджана, ну, а кто я, ты сам знаешь – долгие годы занимал в республике ответственные посты. И теперь после всего этого мы уже не можем говорить о своем курдском происхождении и взять и сказать людям: «Свет твоим глазам, о народ Азербайджана, мы курды».

После этих слов ни Гасан Алиев, ни я не проронили ни звука. Так, в полном молчании, мы проехали еще немного. Тишина угнетала, и, доехав до одной небольшой горной деревни, я попросил его, чтобы мы остановились у местного магазинчика – мне нужно было кое-что купить для дома. Шофер остановил машину, и я вышел. Он тоже захотел выйти, но, заметив около магазина группу людей, внимательно посмотрел на них и остановился. Потом сказал мне:

      — Шамил, сынок, скажи шоферу, пусть отъедет от магазина подальше.

Мы отъехали, но он уже не захотел спускаться с машины, и за покупками я отправился один. Подойдя к людям, которые стояли у магазина, я поздоровался с ними, они ответили, а некоторые старики в знак приветствия протянули мне руку. (У народов, живущих в горной местности, обычно принято, чтобы пожилой мужчина первым протянул гостю руку). В магазине я не задержался и вернулся довольно быстро. Автомобиль тронулся с места, и через некоторое время первым заговорил Гасан Алиев:

      — Шамил, сынок, ты знаком с теми людьми у магазина?

      — Нет, Как Гасан, клянусь, я никого из них не знаю, — ответил я.

      Гасан Алиев рассмеялся и с улыбкой сказал:

      — Сынок, я еще издалека узнал одного-двух стариков. Это были мои друзья юности. Если бы они меня заметили, то сразу же узнали бы. Вот почему я не спустился с машины. Мы давным-давно потеряли друг друга из виду, а теперь уже поздно. Как говорится, «что было, то было».

 К вечеру мы доехали до Кельбаджара и очень скоро уже были у меня дома. Ему, как всегда, был оказан самый радушный прием. В один из вечеров курдские корни Гасана Алиева снова стали предметом нашего разговора. Я показал ему газету «Совет Курдистани» («Советский Курдистан»), которая в 1930-х годах издавалась в центре Красного Курдистана – городе Лачине. В том номере, датированном за 1935 год, была опубликована его фотография и статья под названием «Первый курдский ученый», в которой рассказывалось о защите Гасаном Алиевым ученой степени.

Г.Алиев прочитал ту статью и сначала рассмеялся. Потом вдруг впал в раздумья, покачал головой, поднялся с места и стал ходить взад-вперед, иногда бросая на меня взгляд. Затем присел и тут же снова встал, подошел ко мне и положил руки мне на плечи. Совершенно серьезно глядя мне в глаза, он встряхнул меня за плечи и сказал:

      — Шамил, сынок, — и тон его заметно смягчился, — тебе что, надоело носить свою голову? Как я посмотрю, тяжеловата она стала для тебя, на грудь, наверное, давит… Ты что, сынок? Послушайся моего совета – пока не поздно, выкинь из своей головы этот курдизм! У тебя, слава Богу, и работа есть, и авторитет, и имя. Ну так и живи себе в свое удовольствие! Чего ты хочешь? Знаешь, многие тоже говорили «народ, народ», били себя в грудь, а в итоге… Какое у них было будущее, а?

Через несколько дней я отвез его в Истису, а по окончании отдыха, как обычно, на машине проводил его в Баку.

Прошло несколько месяцев. В феврале 1978 года министерство образования вызвало меня в Баку – нужно было решить некоторые вопросы, связанные с РОНО, где я работал. В одной из гостиниц для меня был забронирован номер.

  Во второй день моего пребывания в Баку – это было 2 февраля – ближе к вечеру я вернулся в гостиницу. Уставший, я повесил свое пальто и пиджак в коридоре, а сам присел на диван отдохнуть. В дверь постучали, и я пошел открывать. На пороге стоял незнакомый парень. Он поздоровался, я ответил. Потом попросил разрешения войти, на что я ответил: «Пожалуйста», и он прошел в номер. Мы сели на диван, и после нескольких дежурных фраз, которыми мы перекинулись, я спросил причину его прихода. Он как будто бы смутился и сказал мне следующее:

      — Учитель Шамил, неужели вы меня не помните? Я учитель в деревне Сарыдаш. Я еще в районе приходил к вам… Тогда я умолял вас перевести меня в другую школу.

Я вспомнил его и сказал:

      — Да-да, сынок, припоминаю. Мы можем решить этот вопрос в Кельбаджаре, и не стоило ради этого ехать так далеко.

      Он поблагодарил меня и заверил:

      — Извините за беспокойство, но я как раз был в Баку и услышал, что вы тоже тут, вот и решил не откладывать и прийти к вам…

Мне захотелось узнать, откуда он узнал, что я сейчас в Баку, в какой гостинице остановился и в каком номере… Но в этот момент зазвонил мой телефон, и я поднял трубку. Это оказался дежурный по гостинице, который сказал мне:

      — Товарищ Аскеров, тут двое людей вас спрашивают и хотят встретиться с вами. Если вас не затруднит, спуститесь, пожалуйста, на первый этаж.

      Я попросил у моего гостя прощения:

      — Сынок, ты оставайся тут, я пойду посмотрю кто пришел и скоро вернусь. А насчет своей работы нисколько не переживай, я вернусь, и мы поговорим.

      Не надев пиджак, я спустился на первый этаж, но никого там не увидел. Я спросил у дежурного, и он мне ответил:

      — Они только что были здесь. Наверное, вышли во двор.

      Я уже не стал никуда выходить и поднялся к себе. Тот парень спокойно сидел на диване и ждал меня. Я сказал ему, что когда вернусь в Кельбаджар, приходи, мол, ко мне, мы решим твою проблему. Он попрощался со мной и в прекрасном настроении ушел.

Сразу после его ухода в дверь снова постучали. Я даже подумал, что он что-то забыл и вернулся обратно. Я открыл: на пороге стояли трое. Это были  неприметные и очень просто одетые мужчины, которые бесцеремонно, без приглашения войти и уж тем более без какого-либо приветствия вдруг ринулись в мой номер. Они показали мне свои удостоверения сотрудников министерства внутренних дел и кинулись обыскивать мою комнату. Проверили карманы моих брюк, стали ворошить постель, потом подошли к вешалке, на которой висели мой пиджак и пальто. Сунув руку в карман моего пальто, один из незнакомцев вытащил оттуда 300 рублей, показал их мне и спросил:

      — Тебе что, мало тех взяток, которые ты берешь в Кельбаджаре, да, Аскеров?! Ты и здесь не можешь успокоиться?

Я был в шоке и сразу понял, что тот парень, который был здесь совсем недавно, именно он и подбросил мне эти деньги. Меня вовлекли в какую-то грязную игру, и я даже не успел сказать хоть что-то в свое оправдание, как двое из них крепко сжали мои локти, спустили на первый этаж и вывели во двор. Там стоял автомобиль черного цвета, в который меня быстро затолкали, и очень скоро я уже был в здании министерства внутренних дел.

Несколько дней меня держали в мрачной комнате без окон и каждую ночь водили на допросы. Меня допрашивали разные люди, и все они задавали мне такие вопросы, связанные с моей жизнью, о которых я и понятия не имел.

 В одну из очередных ночей меня посадили в закрытую со всех четырех сторон кабину автомобиля и куда-то повезли. Сначала он внезапно остановился, потом я услышал какие-то голоса и лязг металла, после чего  автомобиль снова тронулся с места и проехал еще немного. Когда дверь моей кабины открылась, я увидел двух вооруженных людей. Местом, куда меня привезли, оказалась тюрьма. Эти люди спустили меня и, крепко держа за локти, отвели к дежурному. Те, кто меня привез, что-то сказали ему на ухо, попрощались с ним, с ухмылкой посмотрели на меня и ушли.

Я оставался у дежурного не больше двух минут. Туда явились двое мускулистых надсмотрщиков с комплектом арестантской одежды для меня, и дежурный кивком головы велел им отвести меня в камеру. Там, куда меня привели, оказалось шесть заключенных. Трое спали на железных нарах, а трое бодрствовали. Я поздоровался, те ответили, и я присел, погрузившись в мрачные раздумья. Всю мою жизнь, как ленту кинопленки, прокрутил перед своими глазами…

И вдруг я вспомнил слова Гасана Алиева во время его последнего приезда: «Шамил, сынок, тебе что, надоело носить свою голову? Как я посмотрю, тяжеловата она стала для тебя, на грудь, наверное, давит… Ты что, сынок? Послушайся моего совета – пока не поздно, выкинь из своей головы этот курдизм! У тебя, слава Богу, и работа есть, и авторитет, и имя. Ну так и живи себе в свое удовольствие! Чего ты хочешь? Знаешь, многие тоже говорили «народ, народ», били себя в грудь, а в итоге… Какое у них было будущее, а?»

Но было уже поздно… Караван ушел, а груз остался… Ливень пришел, а род заплакал… И я сказал себе в сердцах: «Эх, Шамил! Кем ты был и кем стал?! Своими же руками сжег свой дом, не смог удержать язык за зубами, разболтал кому не надо свой секрет, вот и попал в такое положение. Открывал свое сердце и душу перед всеми, не различая, где друг, а где враг…»

И мне все стало ясно – за что я здесь и кто запятнал мое имя перед высшим должностным лицом, оказавшимся таким подлым и трусливым.

Через несколько месяцев состоялся мой суд. Тот самый парень, бесстыдно и нагло глядя мне в глаза, сказал: «Шамил Аскеров потребовал у меня взятку в 300 рублей». Он был так смел, потому что за ним стояли государственные руководители… Потом я узнал, что его щедро наградили, и после нескольких месяцев моего ареста он «получил» большую квартиру и купил дорогую машину…

Знаешь, дорогой Бари, в те времена в советском государстве не было «политических заключенных». Если человек делал что-то, неугодное властям, то под разными сфабрикованными обвинениями оказывался в тюрьме. Как и в случае со мной – вся моя «вина» была в курдском патриотизме, а посадили меня за взятку и дали четыре года…

Мне тяжело сейчас вспоминать все те трудности и лишения, которые я перенес в то время. Теперь ты знаешь, за что именно меня посадили…»

      Я сильно расстроился и в душе стал себя корить за то, что задал ему тот вопрос и разбередил его старые раны.

Он тоже приуныл и пару раз тяжело вздохнул. Потом перевел на меня уже смягчившийся взгляд и тихо сказал:

      — Дорогой Бари, я хочу только одного: чтобы наш народ остался верен тем идеалам и целям, которые еще в глубине веков зародились в сердцах и умах наших предков и настолько сильны, что дошли до наших дней. И чтобы эти идеалы стали путеводной звездой для каждого курда и каждый бы знал, кто он, зачем пришел в этот мир, для чего должен жить и чего хочет! Дорогой брат, все тучи могут развеяться и забыться, но ни честь, ни достоинство не должны быть развеяны и позабыты. Мы слишком долго катились вниз. А родная земля – это тебе и честь, и совесть, и достоинство. И мой мужественный народ никогда не должен допустить, чтобы она была окутана туманом, и для ее освобождения он не должен щадить никаких сил, — и с грустью произнес эти строки:

Тот, у кого нет Родины,

     Тот презираем и бессилен,
Бродяга он, бедняга он,

  Без крыльев и без духа,

           Всегда в печалях и раздумьях,

       И грош ему цена… Подумай!

      Потом Кяк Шамил с горечью, но в то же время с воодушевлением прочел свое стихотворение про Родину «В твоих руках». И когда он произнес последние строчки:

                            Ведь всё в твоих руках, курдский народ:

                            И радость, и свобода, и восход,

я заметил, как увлажнились его глаза, и он, отвернувшись, постарался незаметно смахнуть слезы.

Кяк Шамил всей своей сущностью был настоящим курдом – человеком мужественным и большим патриотом. Его самым сокровенным желанием было увидеть независимый Курдистан. Какую бы ни перерезали его вену, вытекшая кровь сама написала бы: «Я – курд!»

Он был готов пожертвовать ради Родины всем, что у него было. И так и сделал… Чем больше и громче слышалось его имя в Азербайджане, тем сильнее страх сковывал душу каждого азербайджанца. Потому что за этим именем им виделся свободный Курдистан и его героический народ, а это больно ранило их сердца.

Имя Шамиля Аскерова живет в сердце каждого курда-патриота. Еще при жизни он воздвиг себе памятник. Его имя будет жить в веках.

Автор — БАРИЕ БАЛА

Перевод с курдского

Нуре САРДАРЯН (Нура Амарик).

Riataza

Comments

comments

Об авторе

RiaTaza

Информационный сайт о курдах и Курдистане; Администрация сайта приглашает к сотрудничеству всех заинтересованных лиц, создайте свой блог на RIATAZA, за подробностями обращайтесь по адресу info@riataza.com

Похожие записи