"Мечтой каждого курда с рождения и до самой его смерти -

является независимый Курдистан"

Масуд Барзани

 

Фаузи Бильге – “Смерть”

Фаузи Бильге – “Смерть”

Один был веселый, а другой – грустный. Один жил действительностью насущных забот, а другой строил воздушные замки собственных фантазий. Они были подобны огню и пороху: лишь только встретятся, тут же вспыхнут пламенем ожесточенных споров. И взгляда на этих людей было достаточно, чтобы осознать: они никогда не доверяли друг другу. Без конца выискивали недостатки друг друга, пытаясь не упустить ни одного грешка. Но они оказались людьми, хотя и совершенно не совместимыми, но в то же время не способными обойтись друг без друга. И оба были актерами.

Люди, плохо знавшие их, могли бы без боязни и колебаний поклясться черной книгой Бога, восседающего над небесами Месопотамии, или пламенем Заратуштры, могли бы досчитать до семи самых страшных клятв, утверждая, что эти два человека способны утопить друг друга хоть в стакане воды. Они никогда не обращались друг к другу по имени. Если бы один из них рыдал на смертном одре в агонии тяжелой болезни, другой все равно не поверил бы ему. Если бы один из них кричал, что в доме его начался пожар, другой ни за что не пришел бы на помощь. Оба были родом из деревень, расположенных совсем недалеко друг от друга, но если бы даже обе деревни сгорели, они, переехав в город, все равно бы поселились неподалеку друг от друга. Они не обижались друг на друга, но если обида и возникала между ними, она быстро забывалась.

Один из них ходил быстро и был постоянно в движении: вода в роднике раньше остановила бы течение, чем он замедлил бы свой торопливый шаг. А другой ходил так медленно, что если бы несколько стульев стояли на его плечах, когда он шел, они бы даже не шелохнулись. Когда один из них уезжал куда-то, отсутствуя несколько дней, другой заболевал и все эти дни лежал в постели.

Каждый весенний день они сидели на улице, прислонившись к стене, у дверей заведений, где они работали. Их разделяло немалое расстояние, но они хорошо видели друг друга. Местные, прекрасно знающие их привычки и взаимоотношения, понимали, что перед этим у двоих был разговор на какую-то животрепещущую тему, и, как всегда, они не сошлись во мнении.

В ту весну весь город, каждый его уголок, был переполнен бабочками: не знаю, к добру это, или к худу. Ни тогда, ни раньше, ни до сих пор, ни сейчас – никогда больше не видел, чтобы столько бабочек прилетало одновременно. Тысячи их были везде и всюду: на одной лишь ветке дерева могли поместиться десятки или даже сотни. Я хорошо помню, что раньше мы нечасто видели бабочек. А когда они залетали к нам, мы ловили их, сажали на руки и любовались ими. Когда же насыщались созерцанием их красоты, мы отпускали их на волю. Мы верили, что если отпустим их и не причиним им вред, кружась над нами, освобожденные, они, несомненно, исполнят желания, которые мы загадывали. В тот день и я выпустил из рук бабочек, загадав несколько сокровенных желаний. Некоторые из них сбылись, а некоторые нет.

Двое сидели у входов в свои заведения. Они так же выпускали бабочек из рук, и каждый из них желал чего-то своего. Когда они говорили друг другу, о чем именно они просили, у них всегда появлялась причина для новых ссор и скандалов.

Один из них был подобен грустной птичке, которая, охотясь, идет по реке, и, видя большую рыбу, думает: «Я не смогу съесть ее полностью, после меня еще останется», — но, заметив маленькую, думает: «Такой маленькой мне не хватит», — и потому до самого вечера мерзнет в воде и возвращается домой ни с чем. А второй был совсем другим: он никогда не упускал ничего, что попадет под руку. Никто не мог с уверенностью назвать обоих сумасшедшими. И тем более никто не решился бы считать их нормальными. Здесь я говорил о них, как о безумцах. Да, это были двое сумасшедших братьев из Дерека Мардина.

Братья Хато и Рамо всегда приковывали внимание к себе. Они всегда были вместе: казалось, даже если земля под ними провалится, они никогда не останутся друг без друга. Но несколько лет тому назад один из них умер. Я не знаю, что делает сейчас оставшийся в живых. По слухам, каждый день он ходит на кладбище, сидит у изголовья могилы брата до тех пор, пока самого не покинут силы. Иногда он ложится рядом на землю и лежит, не двигаясь, словно мертвый. Видимо, он тоже хочет умереть. Но как умереть? Даже понимая необходимость своей смерти, человек не может легко принять ее. И не каждый знает, когда и как должен расстаться с жизнью.

Я помню один день, мимолетный, как девичий смех. Если не ошибаюсь, это была пятница. Стоя у стенки недалеко от нашего дома я предавался грусти и мечтам. То я погружался в мрачные фантазии, то падал в черную печаль, во тьму, столь глубокую, словно я погребен под семью этажами земли. И на этой невероятной глубине я становился гостем у бога смерти, и, оставаясь у него, я словно несколько весен не видел белого света. Но неожиданно я возвращался.

Не каждый знает, как умереть. Смерть не обязательно должна быть страшной и горькой, как думает большинство. Иногда она бывает слаще дамасских конфет, слаще отчего дома, слаще голоса матери, зовущего тебя, слаще медовых губ любимых. Смерть слаще.

Когда я учился в лицее, у меня была подруга-чеченка. Она была такая красивая! В то время чеченские девчонки были первыми красавицами нашего края. Я так и назвал ее — «Чачани». Когда нам приходилось расставаться, мы всегда скучали друг без друга. И я всегда мечтал быть с ней вместе. Если бы я мог, я бы сделал ее каплей меда, которую никогда не выпускал бы изо рта. Я старался не покидать фантазий о ее красоте, словно мастурбируя воображение бесконечными мыслями о ней ничуть не менее часто и методично, чем сама Чачани по привычке обкусывала свои ногти.

Чачани действительно была настолько красивой, что никакие слова не способны передать. Когда ее отец видел нас вместе, он смотрел на нас своим жгучим взглядом, а лицо его искажала гримаса злобы. Несколько месяцев против нашей воли мы не могли видеться. Но как же страстно мы желали этого! После того, как мы окончили лицей, отец Чачани, чтобы его дочь не вышла замуж за курда, поспешил выдать ее за одного слепого чеченца. Тогда она захотела умереть. Несколько месяцев, кажется, даже несколько лет, она боролась с собой, сопротивлялась этому стремлению, пытаясь смириться, но, наконец, рассталась с жизнью. Моя чеченка пошла в одну сторону, а я в другую. Мне не хватило смелости: я не мог пойти на самоубийство. Жизнь крепко держала меня, прочно привязав к себе.

Когда речь идет о красоте, я всегда вспоминаю ее. До сих пор Чачани является эталоном красоты для меня. И когда я встречаю по дороге какую-нибудь красивую девушку, всегда сравниваю с ней. И всегда даю ответ в пользу моей любимой.

Красота не имеет определенного мерила, каждый воспринимает ее исходя из своих представлений. Для меня критерием красоты всегда была лишь она. И именно ради ее красоты я хотел пойти на самоубийство. У нас, как правило, все знают и говорят обо всех. Это вызвано, по-видимому, тем, что все мы знакомы друг с другом, свободно разговариваем и не просим друг у друга объяснений. Но в то же время, реши я пойти на самоубийство, никто даже не спросил бы и, наверняка, даже не заметил бы того положения, в котором я находился. В такой ситуации единственное лекарство – время: именно время лечит… к лучшему или к худшему.

Я понял, что эти друзья-актеры не могли ни мгновения прожить друг без друга. В одиночку они не могли и шагу ступить. Они любили друг друга, не замечая невероятных различий, разделяющих их, да и со временем постепенно становились похожими друг на друга, находили общие темы, приходили к единому мнению по разным вопросам. Один уже не мог обойтись без другого. Тогда же каждый из них основал свою театральную труппу, где все так же спорил и со своими учениками. Эти два товарища жили театром и не имели представления о настоящей жизни: каждый играл свою жизнь. Но их игры окончились, когда один из них умер. После смерти друга, второй больше никогда не выходил на сцену: со смертью товарища погиб и театр. Брат тоже захотел умереть, но не знал, как.

Смерть — очень сложная вещь, очень близкая и очень далекая. Неизвестно, когда и где человек умрет. Но самое главное, чтобы он, когда необходимо, смог понять, как умереть. Мало кто знает, как умереть. Тогда и я не знал. И она тоже не знала. Мы оба были еще слишком молодыми. У моей мамы, ныне покойной, была одна молитва, она воздевала руки к небу и обращалась к Всевышнему:

— Смерть имеет свои права, но не дай мне, Боже, попасть ей под руку раньше, чем доживу до глубокой старости. Тогда, когда я буду без рук и без ног, забери мою душу!

Моя мама любила жизнь и любила себя. Те условия и требования, которые ставила перед ней жизнь, мама всегда выполняла. Я полюбил это качество в ней. Она прекрасно знала, что наступит день ее смерти. Она не прятала драгоценностей, никогда не боялась использовать все новое, что преподносила судьба, и всегда говорила:

— Жизнь человека коротка, второй жизни не будет. Так зачем же скрываться от нее, зачем жадничать? Почему бы не прожить, как следует?

Моя мама любила жизнь. Она отомстила за свою смертность, взяв от жизни все то, что было нужно. Она жила и умерла, и ушла с радостью, так, как и желала, понимая, что ее время пришло.

Человек, который не любит жизнь, не знает, как умереть. А тот, кто очень любит ее, напротив, прекрасно понимает, как встретить смерть. Поэтому именно любящие жизнь оказываются долгожителями. Ни те сумасшедшие актеры, ни я, ни моя Чачани не знали, как умереть. Мертвые задолго до своей смерти – вот кем мы были.

Riataza

Comments

comments

Об авторе

RiaTaza

Информационный сайт о курдах и Курдистане; Администрация сайта приглашает к сотрудничеству всех заинтересованных лиц, создайте свой блог на RIATAZA, за подробностями обращайтесь по адресу info@riataza.com

Похожие записи